«Замечательность» по ЖЗЛ

Век книжных серий короток — они редко живут дольше пары десятилетий. «ЖЗЛ» кажется исключением: выходившие в ней биографии люди коллекционировали ещё со времен Российской Империи. Неудивительно, что книги серии успели стать объектом интеллектуальной рефлексии — слишком много будущих писатель:ниц прочитало их в детстве. Специально для ХЛАМА Арсений Волчков рассказал, как сатирически осмысляли «ЖЗЛ» Антон Секисов и Марат Басыров.

Пару слов об очевидном

О серии «Жизнь замечательных людей» трудно не знать в отечественном культурном пространстве. Это одна из старейших книжных серий, возникшая еще в Российской империи, возрождённая в советское время при активном участии Максима Горького. На протяжении более чем столетия она сохраняет актуальность, продолжая привлекать как широкую читательскую аудиторию, так и новых авторов.

Во многом этому способствует сама форма серии — биография. Этот жанр имеет глубокие культурные корни, восходящие к житиям святых. Книги о «замечательных людях» всегда вызывали больший интерес у читателя, чем исследования, посвящённые узким историческим проблемам. Это не удивительно: почти каждый, кто в той или иной мере интересуется историей, имеет фигуру, вызывающую личную симпатию или восхищение, героя, о котором хочется узнать больше. Серия «ЖЗЛ» предлагает возможность такого «углубленного знакомства», осуществляемого при посредничестве автора-биографа, нередко разделяющего интерес и увлечённость своего читателя.

И, существуя так долго, серия «ЖЗЛ», как значимый культурный феномен, не избежала критики в свой адрес. Претензии выдвигались как к уровню научной компетентности отдельных авторов, так и к самому принципу отбора персонажей, которым присваивался статус «замечательных людей». Кроме того, серия нередко воспринималась как излишне консервативная и «безопасная», что в итоге послужило поводом для появления пародийного проекта «ЖZЛ» («Жизнь Zапрещённых Людей»), выпущенного провокационным издательством нулевых годов «Ультра.Культура». За недолгую историю этой серии был опубликован ряд биографических работ, посвящённых «неудобным» фигурам — от оккультиста Алистера Кроули и диктатора Пол Пота до писателя Эдуарда Лимонова.

⠀

⠀

В данной статье внимание будет сосредоточено на ином аспекте критики — на том, каким образом серия «ЖЗЛ» становится объектом сатирического переосмысления в современной художественной литературе. Сатира в данном случае выступает особой формой критического высказывания: она гиперболизирует проблемные стороны явления, иронически с ними играет и тем самым предоставляет читателю пространство для самостоятельных выводов. Эти выводы могут быть обращены как к конкретной серии «Жизнь замечательных людей», так и ко всему жанру биографии в целом.

«Комната Вагинова» Антона Секисова, или природа маниакальности биографического взгляда

⠀

В романе Антона Секисова «Комната Вагинова» центральным персонажем становится писатель Сеня, получивший заказ на создание биографии для серии «Жизнь замечательных людей», посвящённой Константину Вагинову. Однако парадоксальным образом за всё время повествования он не продвигается в работе ни на страницу. Через этот образ Секисов предлагает сатирическое, но вместе с тем показательное размышление о внутренней «кухне» биографического жанра и о тех методологических установках, которые могут превращать исследование жизни в навязчивую форму поклонения.

Сам автор определяет роман как «оммаж на автора (Константина Вагинова)» [4], и это определение во многом задаёт его настроение. Тон произведения намеренно абсурдистский, персонажи карикатурны, а ситуации доведены до гротеска. Можно говорить и о прямых перекличках персонажей, хотя сам Секисов в интервью склонен объяснять совпадения «работой бессознательного» [4]. Тем не менее в контексте общей проблематики эти совпадения выглядят слишком показательными, особенно если учитывать, что в романе Вагинова «Козлиная песнь» присутствует фигура биографа — Миши Котикова.

Котиков, влюбившись в образ поэта и художника Заэвфратского, ставит перед собой цель написать его биографию. Он скрупулёзно собирает сведения у знакомых, любовниц и вдовы поэта, на которой в дальнейшем женится, фиксируя мельчайшие подробности, вплоть до родимых пятен и мозолей. Этот процесс реконструкции жизни постепенно приобретает абсурдный характер. Кульминацией становится полное «растворение» Котикова в образе кумира: «По вечерам Миша Котиков рисовал — ведь рисовал в своё время Александр Петрович. Старался Миша Котиков брать те же краски, писать теми же тонами, по возможности теми же кистями <…> а когда уставал рисовать, читал книжки, которые любил читать Заэвфратский. Вся жизнь для него была в образе Заэвфратского» [2, с. 176].

⠀

⠀

Принципиально важно отметить, что за этим набором черт исчезает сам Заэвфратский. Биографа интересует не человек как таковой, а лишь совокупность внешних качеств, поддающихся копированию.

Именно в этом контексте уместно говорить о семиотическом характере мышления Котикова. Он воспринимает любимую фигуру поэта как систему знаков, подлежащих расшифровке и присвоению. Человек упрощается до текста, а жизнь — до набора знаков. Этот образ ясно указывает на превращение живой личности в сакрализованный объект.

Возвращаясь к роману Секисова, можно увидеть, что Сеня выступает своеобразной пародийной репликой Котикова. Он столь же одержим объектом своего исследования — теперь уже самим Вагиновым — и под предлогом написания биографии стремится к метафизическому сближению с героем. Символом этого стремления становится поиски «той самой» комнаты, в которой жил писатель. Принципиальное различие между героями заключается в целеполагании: для Сени биография — это профессиональный заказ серии «ЖЗЛ», тогда как для Котикова биографический труд был личной, внепрофессиональной манией. Однако эта разница не отменяет сходства их исследовательского метода.

Оба героя реконструируют жизнь через расшифровку знаков. Комнаты, виды из окна, рабочие пространства, а иногда и целые люди превращаются в носителей сакральной информации о «замечательном человеке». В этом смысле они оказываются не самостоятельными субъектами, а функциями чужой биографии. Подобный подход напрямую соотносится с установками Московско-тартуской семиотической школы.

Юрий Михайлович Лотман, один из основателей семиотического подхода, предлагал способ освоения мира через превращение его в текст, то есть посредством его «культуризации» [3, с. 398]. В рамках этой концепции текст выступает как фрагментарное хранилище культурной памяти, подлежащее дешифровке. При этом к культурному миру могут принадлежать не только произведения и символические системы, но и сами люди, которые таким образом, также становятся объектами интерпретации [3, с. 31]. Сам Лотман, что особенно симптоматично в данном контексте, был автором биографии Карамзина для серии «ЖЗЛ».

⠀

⠀

Проблема, на которую указывает Секисов, заключается не в самом семиотическом подходе, давно зарекомендовавшем себя, а в его абсолютизации. В «Комнате Вагинова» подход «мир-текст» доводится до предела. Для Сени комната Вагинова с видом во внутренний двор становится «козырем», универсальным источником истины, из которого он надеется «выжать» максимум смысла, сам не вполне понимая, что именно ищет [5, с. 57].

Дополнительным сатирическим усилением служит образ конкурента — Валаамова, якобы также работающего над биографией Вагинова для «ЖЗЛ». Его фамилия прозрачно отсылает к Алексею Николаевичу Варламову, одному из наиболее плодовитых авторов серии. Валаамов описывается как биограф с большим опытом и абсурдной скрупулёзностью: он «сочиняет огромные тома за тысячу страниц, исследуя под микроскопом каждую волосинку, с которой соприкасался герой книги» [5, с. 57]. Эта гипербола одновременно высмеивает маниакальность биографического труда и критикует подход, при котором значимым объявляется буквально всё, что когда-либо находилось рядом с героем.

Таким образом, оба произведения, и Вагинова, и Секисова, демонстрируют, как злоупотребление семиотическим методом способно трансформировать аналитическое исследование в форму поклонения и воспевания личности. Герой биографии при этом изымается из социального контекста и помещается в своеобразный вакуум почитания, внутри которого он формирует реальность «под себя». Окружающий мир редуцируется до вспомогательной функции, обслуживающей героя в его символических «приключениях», что неизбежно упрощает и схематизирует процесс становления личности, приближая его к фольклорной, мифологизированной модели.

На эту же проблему указывает А. В. Терпугова, анализируя серию «ЖЗЛ» и обращая внимание на частую повторяемость сюжетов в совершенно разных биографиях. Испытание, судьбоносная встреча, чудо, борьба — это повторяемые из книги в книгу тропы, которые формируют образ героя как избранного, почти внечеловеческого существа [5, с. 73]. В результате «замечательный человек» оказывается не просто объектом исследования, но предметом скрытого культа. Именно этот момент — переход от анализа к поклонению — и становится главной мишенью сатиры в «Комнате Вагинова», обнажая уязвимые стороны биографического жанра в его наиболее каноническом, «жзловском» воплощении.

«ЖеЗеэЛ» Марата Басырова, или кто такие замечательные люди?

Завершив разговор о внешней, сатирической критике серии «ЖЗЛ» у Антона Секисова, логично перейти к критике более фундаментальной, к осмыслению самой идеи «замечательности», положенной в основание серии. Принципиально важно, что значение этого слова на протяжении истории «ЖЗЛ» неоднократно менялось. Как отмечал в своей статье в прошлом заместитель главного редактора издательства «Молодая гвардия» В. В. Эрлихман, в разные периоды «замечательный» понимался как «стоящий замечания» [6, с. 213], «выдающийся» [6, с. 214], «исключительный по достоинствам» [6, с. 215] и, наконец, «безупречный» [6, с. 217]. Эти смысловые смещения напрямую влияли на круг персонажей, попадавших в серию.

Обращение к корпусу книг «ЖЗЛ» создаёт впечатление, что авторов прежде всего привлекают фигуры, заслужившие свой титул благодаря экстраординарным деяниям: военными подвигами, масштабными политическими решениями, художественными или научными прорывами. В одном ряду с ними оказываются и религиозные персонажи — Иисус Христос (от того же автора, который написал «ЖЗЛ» про Патриарха Кирилла), пророк Мухаммед, Будда Шакьямуни, — чьи жизнеописания изначально носят мифологизированный и героизированный характер. В совокупности это формирует устойчивое ощущение, что герой «ЖЗЛ» — это фигура в той или иной степени безупречная.

⠀

⠀

Между тем современное состояние серии, по всей видимости, вновь сближает понятие «замечательного» с его первоначальным, далевским значением — «стоящий замечания». Иначе трудно объяснить появление в серии биографий Калигулы, Аттилы, Малюты Скуратова, Робеспьера или Аракчеева. Эти фигуры явно не укладываются в представление о «безупречности» и «выдающихся достоинствах», а их включение в «ЖЗЛ» скорее отражает личный интерес авторов, нежели устойчивый общественный запрос. Даже при стремлении к взвешенной оценке такие биографии, как правило, не разрушают миф полностью, а лишь трансформируют его, переводя персонажа из образа абсолютного злодея в фигуру антигероя.

Показательной в этом отношении выглядит и неоднозначная реакция на персонажей, чьи биографии связаны с конфликтом с Россией или с негативной мировой репутацией, таких как Маннергейм или Гаврило Принцип. Эта непоследовательность в выборе героев невольно наводит на вопрос о тех фигурах, которые остаются за пределами серии.

Если же вернуться к персонализированному пониманию «замечательности», становится очевидно, что этот критерий в значительной степени субъективен. Для одного «замечательным» окажется государственный деятель или полководец, для другого — писатель-диссидент или маргинальный поэт. В конечном счёте выбор героя определяется не столько иерархией заслуг, сколько оптикой автора. Именно на этом основании выстраивает свою художественную логику Марат Басыров, написавший «ЖеЗеэЛ», где героями становятся не кумиры миллионов, а его собственное окружение.

⠀

⠀

На формальном уровне роман Басырова выглядит как деконструкция жанра. Само название — фонетическая транскрипция «ЖЗЛ» — задаёт ироническую форму, а вместо одной канонической фигуры читателю предлагается сразу несколько персонажей. Однако за этим игровым жестом скрывается более глубокий метакомментарий о природе биографического письма и о том, кого и за что мы считаем достойным внимания.

Герои Басырова — «маленькие люди», чаще всего неудавшиеся поэты, столкнувшиеся с жизненными трудностями и не сумевшие их преодолеть в привычном героическом ключе. Автор не противопоставляет себя этим персонажам, напротив, он отчётливо включает себя в их круг — людей, «смотрящих в бездну» и не способных «отрастить крылья», чтобы воспарить над ней. Исключением оказывается лишь Арсений, второстепенный персонаж, появляющийся в финале. Потеряв жену и находясь на пороге смерти, он продолжает писать и выступать, и именно это позволяет рассказчику сформулировать ключевое наблюдение: «Арсений парил над ней (бездной), а все остальные видели только падение» [1 с. 207].

Этот эпизод не предлагает готового вывода, но смещает акцент с внешних критериев «замечательности» на сам акт взгляда. Ангелом с крыльями или без может оказаться любой в зависимости от того, под каким углом на него смотрят и что в его опыте считают достойным внимания. В этом смысле «ЖеЗеэЛ» Басырова оказывается не отрицанием серии «ЖЗЛ», а её своеобразным отражением, перенесённым в повседневный мир.

Подобный жест уже имел прецедент в истории самой серии. В 1930-е годы Михаил Булгаков создал романизированную биографию Мольера для «ЖЗЛ», которая не была допущена к печати и позже вышла под названием «Жизнь господина де Мольера». Редакторы обвиняли Булгакова в отходе от биографических канонов и в чрезмерной актуализации материала, однако именно это сделало Мольера не только героем повествования, но и поводом для авторского самовыражения, поводом заявить о себе. В этом отношении Басыров продолжает ту же линию: смещения биографии в сторону личного, субъективного взгляда.

Размывая жёсткие границы понятия «замечательного человека», Басыров не отменяет саму потребность в сильных фигурах и значимых биографиях. Его роман лишь переводит фокус с пантеона имён на сам процесс замечания, на то, как из повседневного опыта, не всегда героического и не всегда успешного, складывается материал для будущих рассказов. В этом пространстве «ЖЗЛ» перестаёт выглядеть как закрытый список и всё больше напоминает открытую форму, в которой внимание к человеку оказывается важнее заранее заданного масштаба его деяний.

На пороге жизни замечательных людей

Анализ художественных работ Антона Секисова и Марата Басырова позволяет рассмотреть серию «Жизнь замечательных людей» не только как издательский проект с более чем столетней историей, но и как устойчивый культурный миф, постоянно воспроизводящий определённые представления о личности, биографии и значимости человеческой жизни. 

В совокупности оба произведения показывают, что проблема «ЖЗЛ» лежит на куда более глубоком уровне. Сакрализация героя, стремление вписать его в заранее заданный мифологический сценарий и подмена анализа поклонением приводят к утрате живого человеческого измерения. Биография превращается в попытку объективного анализа, которая, однако, сужает восприятие личности, что приводит к сужению границы восприятия персоналий. Художественная сатира, к которой прибегают Секисов и Басыров, оказывается действенным инструментом выявления этих ограничений, позволяя взглянуть на серию со стороны и обнаружить её уязвимые точки, не отвергая саму идею биографического жанра, но предлагая переосмыслить восприятие. Именно это смещение: от канона к оптике, от культа к наблюдению, и объединяет рассмотренные примеры сатирического осмысления серии «ЖЗЛ» в художественной прозе.

Важно подчеркнуть, что в обоих случаях речь не идет об отрицании потребности в биографиях. Напротив, сама возможность сатирического и иронического переосмысления серии «ЖЗЛ» свидетельствует о том, что интерес к биографическому нарративу сохраняется. Однако этот запрос всё чаще вступает в противоречие с традиционной формой жанра, ориентированной на мифологизацию, линейность и заранее заданную «замечательность» героя.

Таким образом, можно говорить о том, что биографическая литература сегодня находится на пороге пересмотра собственных оснований. Серия «ЖЗЛ», существующая более века, продолжает выполнять функцию культурного архива и символического пантеона, но художественные реакции на неё — от Секисова до Басырова — указывают на необходимость изменения угла зрения. Биография остаётся востребованной формой осмысления личности, однако всё чаще требует отказа от культа и безупречности в пользу сложности, противоречивости и живого человеческого измерения, социального контекста.

Именно в этом пространстве — между традицией и пересмотром, каноном и субъективным взглядом — и разворачивается сегодняшнее обсуждение «жизни замечательных людей», которое всё менее похоже на закрытый список имён и все больше — на открытую, подвижную форму культурного диалога.

Примечания:

[1] Басыров М. ЖеЗеэЛ / Марат Басыров. — Санкт-Петербург : Лимбус Пресс, 2016. — 208 с.

[2] Вагинов К.К. Козлиная песнь / Константин Вагинов. — Ленинград : Прибой, 1928. — 197 с.

[3] Лотман, Ю. М. Семиосфера / Ю. М. Лотман. – Санкт-Петербург : Искусство-СПБ, 2010. – 704 с.

[4] Открытая книга. Антон Секисов, «Комната Вагинова» (Доступно по ссылке: https://www.youtube.com/watch?v=gm5UegcKCUQ).

[5] Секисов А. Комната Вагинова / Антон Секисов. — Москва : Альпина нон-фикшн : Букмейт, 2025. — 256 с.

[5] Терпугова А.В. Оглавление книг серии «Жизнь замечательных людей» как особый предмет рассмотрения / А.В. Терпугова // Вестник Новосибирского государственного университета. Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация, vol. 9. — 2011. — №2. — С. 66-74.

[6] Эрлихман В.В. ЖЗЛ: замечательные люди не умирают / В.В. Эрлихман // Россия и современный мир. — 2012. — №2. — С. 213-223.