«Я иду за Соником, а вы…»

Публикуем в «Практике» фрагмент романа Бориса Пейгина «Следующий». Вообще-то эта книга посвящена сталкингу (осуждаем), но автор находит для его описания непривычный язык. Поэтому в отрывке жутковатая одержимость героя соседствует с доктором Эггманом из «Соника». Как они связаны? Читайте материал.

Пейгин Б. Следующий : роман / Борис Пейгин. — М. : Эксмо, 2025. — 384 с. — (STEКLO. То, что всегда происходит с кем-то другим). — ISBN 978-5-04-225635-6.

<…> да, всё кончено, школы больше не будет, я больше их не увижу, мне не надо перед ними оправдываться. Не надо. Я могу не возвращаться к ним — через лес, по долине Кузнечихи. Как два с половиной года назад — Фил же помнил, как он дошёл! Но у него были карта и фонарик… И тумана не было. 

Нет, надо было всё обдумать. Как бьётся сердце — сильно, но ровно! Красота! Как так получилось, что бежал от неё, а прибежал к ней? И снова побежал от. Земля, конечно, круглая, но гораздо меньше я прошёл, гораздо меньше, гораздо. 

Сыро, зябко, до костей пробирает, и ни черта не видать, хоть и светло. Вода, а внизу вода, сырая земля разъезжается под ноющей ногой, споткнулся.

 — Бля!

Кубарем, кубарем покатился, овраг, к оврагу, мимо среза сырой земли, не задевал сырой земли. Удар! Головой обо что-то. Глаз… А, вот. На пень трухлявый спьяну налетел. Сел, я ещё мокрее, чем был. Смотрю вверх — нет, высоко. С такой ногой туда не залезть. Стоило вытерпеть всё это до конца, чтобы издохнуть в буераке. 

А что вытерпеть? И до какого конца? А, вот. До самого конца. Всё, только сейчас до меня дошло — всё!!!! Больше не будет школы, больше не будет уроков, больше меня никто не затравит, больше, больше, больше ничего не будет. И сел, и так легко — подлетел над сырой землёй будто. 

— ААААААААА! — кричал, 

— аааааааа, — отвечало эхо. 

— АААААА!!!!! — кричал, кричал, кричал, сорвал голос, сорвал, закашлялся. 

Из кустов вышел доктор Эггман и шевельнул рыжими усами. Присел рядом, на бревно. Фил достал сигареты — нет, всё вымокло. Мою ладонь с пачкой яйцеобразный доктор зажал между двух своих. И ладонь высохла. Сигареты. Они теперь сморщенные и желтоватые, но их можно курить. 

— Не шумите так, — Эггман опять шевельнул усами, — здесь недалеко находится моя установка, с помощью которой я отыскиваю бреши в пространственно-временном континууме. Она очень чувствительна к низкочастотным колебаниям!.. 

А у него высокий голос. 

— Что ж, — Фил закурил, и дым из сушеной сигареты был ещё крепче обычного, — не хотел вам мешать. 

— Я могу вам помочь? 

— Вряд ли. Надо выбираться отсюда. 

— Я с вами согласен. Мне тоже. 

Надо у него что-то спросить. А, вот что! 

— Я так и не прошёл третьего «Соника» до конца. Чёртова бочка… Что там было дальше? 

— Барабан, да, сколько джойстиков и консолей игроки от злости на нём поломали! — Он ухмыльнулся, и я видел их боль — она вспыхивала в маленьких глазках за синими очками. Она его радовала, определенно. — Барабан… На самом деле на нём не надо прыгать. Его надо раскручивать клавишами джойстика, вверх-вниз, вверх-вниз. 

Столь же просто, сколь и неочевидно. 

— Но что дальше, доктор? Кхе, кхе… что дальше? 

— Дальше есть ещё два уровня — один из них в полярных широтах, а другой на моей базе запуска, с которой должно было стартовать Яйцо Смерти. Он так и называется — Launch Base. В обоих уровнях по два акта. В конце последнего — финальная битва со мной, последовательно в трёх формах. Игрок побеждает, Яйцо Смерти терпит крушение. Или не побеждает. 

— А дальше? 

— Нет никакого «дальше». Дальше наши пути в любом случае расходятся. Я иду за Соником, а вы… Ну уж не знаю за кем. 

— Куда мне идти? 

— Вы ведь хорошо знаете географию. Не думал, что вы потеряетесь. 

А ведь правда. Куда? Я брёл, не разбирая дороги. 

— Ну, так уж и быть. Кузнечиха течёт на запад. Она пересекает полотно железной дороги в четырехстах метрах южнее горловины станции Прудниково. 

— А ваша установка? Она мне не поможет? Я, боюсь, сильно повредил ногу. 

— Моя установка перемещает во времени, а не в пространстве. Так что я могу вас переместить только сюда же, лет, скажем, за сто тридцать до или двадцать спустя. В будущее она работает хуже, чем в прошлое. К тому же проклятый Соник опять меня обскакал… он опять унес чертовы Изумруды Хаоса… 

— Тогда удачи, доктор. Надеюсь, вы его победите. 

Фил поднялся, как мог отряхнулся и побрёл вниз, на шум воды. Эггман, может, и сказал что-то, да туман поглощает звуки. Вот теперь всё. Я шёл этой дорогой, иду и теперь. Дорогой! По кочкам, по лежалой хвое, по мху. Вот, слышу шаги твои, и вот ты, и следы твои горячие, точно свежая кровь. Я знал тебя, знал запах твой, точно собака, и никогда не перепутал бы с прочими. Вот ты идёшь — как всегда, она идёт, Фил следит, нет, просто идёт, нет, следит, идёт по следу, точно за тобой. 

Она идёт, и асфальт старается скрыть её шаги, но асфальту не скрыть от Фила её шаги. И не только потому, что глаз его острее парадной катаны, — в этом благочестивой сосредоточенности центре почти никуда не свернуть. И не выйти — там, куда не выйти, холод, и грязь, она идет, идёт по пыльному асфальту, по редким лужам чистой весны, она идёт чистой весной, и над золотыми волосами смыкаются редкие ветви в зелёных точках. Она не свернёт в этот двор, потому что он не проходной, она не свернёт в следующий, потому что там, в подворотне, лужа шириной с Балтийское море, глубиной с Магелланов пролив. Она не выйдет из центра, потому что туда не надлежит ходить, да туда и нет хода. Куда бы ты ни пошла, я найду тебя, если только не уйду сам. 

Вот Прудниково, и снова дачи. В леске, за Кузнечихой, откуда Фил пришёл, тоже были дачи, и на горе рядом, и за полями вокруг, везде были дачи. Но Прудниково было стародачное место, и дачи эти были не тем чета. С большими участками, где от времени вырос целый лес. С большими домами из поседевших от времени досок. С верандами со множеством мелких окошек. Как будто каждый дом — одна большая веранда. Прудниково. Я всё знаю. По ту сторону землю под дачи давали консерватории. Здесь — университету. Там, чуть дальше, — окружкому партии. От дачи здесь в своё время отказался дедушка, не желая копаться в земле, и потому у нас никогда не было дачи. Дедушка умён, да не понял. На таких дачах не копаются в земле. Там надлежит совершаться другому. Под такие дачи могли бы вырубить вишневый сад, если бы здесь росли вишни. Улица, другая. Узкие, но прямые и ровные. Под ногами асфальт. 

Грохнул, почти над ухом, поезд. Уже недалеко. Дыхание почти не сбилось — можно покурить. У кого-то из третьей здесь, кажется, тоже была дача — но кого Филу было теперь бояться? Только электрички, что не придёт. 

Но электричка пришла. Фил зашёл в пустой вагон, сел у окна и уронил голову на стекло. Двери закрылись, когда на платформу вдруг поднялся Эггман и, увидев Фила в окне, кивнул головой и немного сдвинул очки — как приподнимал бы шляпу, если бы на нём была шляпа.