Кто-то Я. Часть 5

«Дискотека — это модель общества в миниатюре», — пишет Артем Новиченков в автобиографическом альбоме про нулевые. Почему? Пятая часть будущей книги уже опубликована в «ХЛАМЕ» — там вы и найдете все интересующие вас ответы.

2006. Дискотеки

1

Помню себя в шестом классе, задержавшегося допоздна в кабинете русского языка за исправлением четвертной оценки. Русичка тогда сжалилась и поставила четверку. В коридоре было темно. Я посмотрел в окно на сиротливый школьный двор, освещаемый люминесцентом сонных кабинетов. Зима. Скоро Новый год. Пора домой. Отмучился.

И в тот момент я услышал сердце школы. Оно билось на том же этаже — из спортзала. Я пошел на звук, и ритм сердца начал учащался. Это играла музыка. Из туалетов выбегали возбужденные старшеклассники: накрашенные девушки и взмыленные парни. От них исходила энергия жизни, она особенно выделялась на фоне пустых и темных коридоров, уставших учителей и молчаливых уборщиц. Музыка звала из черного зева распахнутой двери. Я двинулся к нему, но меня остановила завуч:

— Новиченков, тебе еще рано.

Я поймал взгляд стоявшего рядом старшака. Не помню, сожаление в нем было или злорадство.

2

В гимназии, в которую я перешел в седьмом классе, школьных дискотек было много, все они слились в один сюжет, в одно содержание.

Шепотки о грядущем дискаче начинались за несколько недель. Строго ли будут палить? Как провести друзей из других школ? Во сколько завучи врубят свят? Пацаны составляли плейлисты и несли их на дисках и флешках диджеям. Треки скачивали с зайцев.нет или спиливали с пиратских дисков. Заранее выясняли, у кого свободная хата и кто будет. Кто-то доставал дымок забвения и просил скинуть три сотки. Или сколько есть.

Я не курил, но к дискотеке покупал модные сигареты — Captain Black со вкусом вишни или шоколада, чтобы производить впечатление и угощать девчонок. Пили в основном коктейли — шла эра «Ягуара». Мне больше нравились виноподобный «Винтаж» и ореховый «Стрит», напоминавший бейлиз. Из какого дерьма они были сделаны? Мы не смотрели на состав. На сто пятьдесят рублей можно было купить два коктейля по 0,5 и быть уверенным, что тебя унесет. А там что-нибудь еще подвернется: кто-нибудь пронесет виски или мартини.

Всегда была пятница. А мы от родителей научились: в пятницу можно то, чего нельзя в понедельник.

План был такой: нажраться до дискотеки на чужой хате или в подъезде, проскользнуть мимо завучей, оторваться на танцполе (желательно, с кем-нибудь пососавшись), а потом всей компанией слиться и продолжить бухать в парке. После — медленно протрезветь, вернуться домой, заесть дикий голод или сразу рухнуть спать. Зима вносила коррективы. Парк заменялся подъездом. Впрочем, все зависело от крепости алкашки.

Иногда дискач был унылый, и мы сваливали через полчаса. А бывало, до школы вообще не доходили и ложились на скамейку или на траву переждать ватное опьянение. Пережить единение: всегда поддерживали друг друга в минуты тошноты. Не без иронии, конечно. Но лучшие шутки ждали понедельника — будет над чем поугарать на уроках.

Этот сюжет был общим для всех, но с каждым происходили свои истории: смешные, постыдные, глупые и даже страшные. Наверное, ради них мы и ждали того драйва в конце четверти. Именно в тех историях мы и происходили. И то, как из них выбирались, делало нас. Вот несколько из них. Все они проживались в разные годы и в разных компаниях, но, как я уже говорил, слились в один гремучий день.

3

Нам по четырнадцать. До начала дискотеки около часа. Зависаем со старшаками в подъезде одноклассницы Кати У. Сидим на лестнице, курим, шумим. Катя ругается на нас, просит потише. Но шепот перерастает в шум, и все повторяется. Я залпом выпиваю «Винтаж», и уже пьяный закуриваю Captain Black. Катя стреляет сижку и прислоняется ко мне толстой попой, обнимаю ее — вот чего я добивался от Кати несколько месяцев. Для нее это движение как будто ничего не значит. Но в будущем оно даст мне право на торг: за попу трогать давала, а сейчас че, даже ко мне на коленки не сядешь?

■

■

■

В тот первый раз я запил жжение в горле мартини со спрайтом и пошел с Катей и ее подругой Олей на дискотеку. Иногда мы отставали от подруги и обжимались с Катей — она давала трогать везде, но целовать не позволяла. В исступлении я не мог понять ее систему дозволений. Но впереди была дискотека, и мои шансы на поцелуй возрастали.

4

Май. Кухня у меня дома. Сидим за столом я, Катя и Оля. Дискотека через час, но мы не спешим — в начале там делать все равно нечего, приходить надо к разгару. Мы купили две полторашки какой-то лимонной ссанины и распиваем с чипсами на троих. Оля тоже ничего, и я мечтаю, что по пьяни у нас втроем может что-то получиться. Все мы девственники, хотя Катя не раз намекала об обратном. Мы уже целовались, а однажды в кинотеатре она позволила потрогать в трусиках, но Оля об этом не знает. Мы бухаем как друзья, но я верю, что между нами что-то должно быть.

— Вы верите в дружбу между мужчиной и женщиной? — спрашиваю я.

— У меня много друзей-парней, и у нас ничего не было, — отвечает Катя.

— Да че ты гонишь? — встревает Оля. — Ты же спишь с ними в лагерях.

— Да мы же просто рядом спим, как друзья. Ничего не бывает. Они старше меня на пять лет!

Меня заводит этот разговор. Мне кажется, что если правильно разыграть драматургию, столкнуть их мнения и поймать на слабо, сегодня что-то выгорит и без дискотеки. Мы обсуждали личные жизни, и за разговором я не заметил, как почти в однохарье выжрал бутылку лимонного пойла. Это они мне подливали, пока спорили. Я чувствую давление силы притяжения, а они сидят практически трезвые и ухмыляются. В итоге в дураках оказываюсь я. Ладно, поехали на дискач, по дороге протрезвею.

— Надо вторую добить, — говорит Катя. Оля поддакивает. И мы, уже выходя из дома, кое-как её доканчиваем.

А я специально не обедал, чтобы побыстрее накидаться. Это сыграло злую шутку: не рассчитал скорость. Корю себя за тупость. Ну сколько раз можно одно и то же!

Девочки помогают дойти до остановки. На них я тоже злюсь, ведь они нагло меня напоили. 174-й автобус, который обычно я ждал двадцать минут и опаздывал на первый урок, приходит почти сразу. Пропускаю девчонок по социалке и качусь по дороге, как рыбка в передвижном аквариуме. Девочки хихикают, а мне все хуже. И как на зло: длинные светофоры, небрежный водитель и жара за окном. Я стараюсь чаще и дышать, глотаю слюну, но чувствую, места в горле нет. Перетягивание каната: кто кого, Артем: ты или тошнота?

Тошнота решает выйти раньше, не дождавшись остановки. Я выскальзываю из этого позора и доблевываю в урну. Автобус закрывает пасть и отчаливает. Девочки покупают мне воды и жалеют.

— Может, не пойдешь?

— Да мне щас норм уже.

Последний дискач года обещал быть жарким. Я не мог пропустить. Да и вправду стало лучше. До школы еще пять минут, как раз алкоголь выветрится.

Вход — пятьдесят рублей. Бумажные деньги я потратил, когда покупал алкашку. Потому что а) за монеты могли не продать; б) как бы на меня посмотрели девочки, когда бы я на прилавок выгребал кучу железа?

Я заранее отсчитал нужную сумму за вход и положил в задний карман рэперских труб. На пропуске стоял Антон из параллельного класса, второй диджей, любимчик физика и просто презренный тип. Бледный, в холодном поту, я протянул свои увесистые пятьдесят рублей. Он же — из вредности — начал пересчитывать.

— Тут ровно, — говорю и чувствую как что-то поднимается во мне.

— Нет, надо пересчитать, — ухмыляется Антон, медленно перебирая монеты.

И вдруг что-то хлынуло из недр бытия, и, видимо, я послужил порталом. Вся лимонная ссанина вместе с непереваренными чипсами вылилась на грудь Антона, руки Антона, на монеты, которые он сжимал в горсти. Он посмотрел на меня растерянно, будто я — воплотитель его маленькой судьбы. Я же — ничего не чувствовал и не воспринимал. Убежал в большой черный зал, где херачила грязная музыка, и спрятался в самом темном углу — переждать, перебороть остатки тошноты.

5

Глубокая зима в сугробах. Мы пьем большой компанией водку на Яузе. Девушки навеселе, с каждой может что-то получиться. В этот раз на танцполе они позволяли больше обычного. Нас трое пацанов, а девушек пятеро. Охотники, мы чуеь, вечер может стать заветным. Осталось лишь рассчитать дозу, подобрать слова, действия — и случится что угодно.

Холод нас не берет. Мы шумим у замерзшей реки под луной, снег светится в темноте. Толкаем друг друга в сугробы, играем в снежки и запиваем водкой как водой. Мы заблудились, и уже минут двадцать бродим из стороны в сторону. Из чьего-то Siemens’a орет похабная песня группы «63 регион». Мы курим, ругаемся матом. Девочки по очереди виснут у нас на шеях, губы их близко, пуховики расстегнуты, тела дышат желанным теплом, смешанным с дешевым парфюмом и алкоголем. Потом эти запахи неразрешенными задачами преследуют во снах и вызывают ночные поллюции. Но сейчас это длится, и хотя бесконечность наших брожений свертывается в минуту, время еще есть. Водки достаточно. Кажется, что можно просто взять и поцеловать, удержать рядом, водка в помощь. Но страх и неуверенность сильнее. У каждого. Даже у Темы, — уверенного, как нам казалось, в обращении с девушками. Мы завидовали ему.

И, быть может, от ступора, отчаяния, а может, просто от странности души, лучший по математике в параллели, Леша, поднимает бутылку и кричит:

— Сейчас я выпью залпом — и мне ничего не будет!

Мы не успеваем остановить его. Он опрокидывает бутылку, где остается еще половина, и допивает. Все замирает под луной, превращается в слепок. Становится страшно. Жизнь натягивает в тонкую струну, которую на твоих глазах дергает ошалевший рокер. Леша опускает бутылку, озирает парк пустым взглядом — и падает спиной в сугроб. Мы переглядываемся. Очень хочется домой. Ксюша нагибается, чтобы прислушаться.

Леша дышит.

6

Мы гуляем с Настей по району практически ежедневно. О нашей дружбе никто не знает. Если об этом узнает ее классуха — будут проблемы. Я полуизгой в школе: учителя против меня даже плетут заговоры. Но я сам выбрал эту роль, это-то Насте и нравится во мне. Она общается со мной, потому что кроме меня никто не может заглянуть ей в душу. А может, еще и потому, что в глазах ее подруг я — «плохой парень», а с ней другой — добрый и чуткий. Она манит меня тем, что я никак не могу завершить ее образ. Настя остается загадкой — и этим держит. Даже когда у меня появляются серьезные отношения, продолжаю с ней гулять несколько раз в неделю. Я скрываю это от девушки, но предать Настю не могу.

Иногда мы держимся за руки и можем обняться, иногда молчим по часу или бесконечно переписываемся в ICQ до глубокой ночи. Мне остается непонятной природа наших отношений. Я так и не разгадаю ее. Эта связь однажды просто оборвется и превратится в редкие — раз в пять лет — телефонные разговоры и случайные мимолетные встречи в подземке.

Иногда я возвращаюсь к этой истории и пытаюсь понять, про что она была? Почему так резко закончилась? Что я чувствовал тогда? Может быть, какую-то разновидность любви? Это был одиннадцатый класс, мы были «почти взрослые». Возможно, в той точке мы просто совпали в нехватках друг друга, а потом университет заполнил этот дефицит. Не знаю. Настя — это еще одна судьба, которую я не прожил. И мысли об этом волнуют, потому что упираются в закрытую дверь.

Однажды она рассказала историю, от которой мне будто выжгло грудную клетку. В опустошенное место меж ребер я хотел спрятать ее, чтобы защитить. Мне нравились тогда такие образы.

Это случилось после дискотеки. Настя пошла с одноклассниками на чью-то хату. Было много алкоголя. Потом все девчонки куда-то разошлись, и она осталась одна с тремя или четырьмя парнями. Они подпаивали ее, а когда она уже не могла говорить, сделали с нею то, что хотели. По очереди. Затем они дождались, пока она протрезвеет, и отпустили домой. Она потом неделю не ходила в школу.

Удивительно, что именно эту историю, так глубоко задевшую меня, я помню смутно и могу ошибаться в деталях. Может, там были еще девчонки? Или парней было больше? Осознавала ли она, что происходит? До какой степени была согласна на секс и сопротивлялась ли? А может быть, ей нравился один из них, а остальные воспользовались моментом? И самое темное место — что было после изнасилования? Она поехала на автобусе, такси, ее проводили или она пошла пешком? Как это было? Или все происходило в ее квартире и насильники просто сделали дело, забрали остатки выпивки и бросили ее? Она говорила, что не помнит.

Мои чувства перебили сюжетные детали. Я помню, что спросил ее:

— Но как ты с ними теперь учишься? Как общаешься? Как сидишь на уроках?

— Просто делаем вид, что этого не было. Да и одиннадцатый класс скоро закончится, и я все забуду. Уже забываю.

Я бы не хотел напоминать об этом, Настя, и не знаю, имею ли право вообще говорить, но история эта слишком долго была со мной и стала частью моей. Поэтому не могу не напомнить о ней тем парням, которые любили, как и я, пить и танцевать — Саньку, Женьке и Кириллу?..

Память — самый великий уравнитель.

Комментарий

Я задумался над последней фразой. Она звучит претенциозно. Что ты хотел ею сказать? Что именно уравнивает память? Насильника и жертву? Наблюдателя и участника? Или прошлое и память о нем? А может, эта фраза брошена ради самооправдания, как попытка освободиться от чувства вины?

Настя сделала нас соучастником через невыносимое присутствие в ее травме. Было ли тем парням так же больно, как нам? Помнят ли они вообще о том эпизоде, как помним мы? Несут ли они его, как секрет или поделились им с психотерапевтом? Ты был свидетелем травмы, но через письмо стал ее носителем. Преобразование боли в текст — именно это делает письмо моральным действием, а не простой фиксацией.

Автобиография – это способ присвоения, обретения времени. Я бы назвал это лингвистическим взрослением. Биографический факт неотделим от переживания, то есть остается не былое, а восприятие и осмысление былого. Мы запоминаем ведь не прожитое, а извлеченное из прожитого.

Этот калейдоскоп дискотечных сцен, «слившийся в один гремучий день», складывается в миф о взрослении. Во всех фрагментах есть повторяющиеся мотивы: нарушение запретов, затем ожидание чуда и в конце — унижение. Подростки ищут себя в позоре.

Дискотека — это модель общества в миниатюре: борьба за статус, показная взрослость, желание обладать. Есть зрители и есть жертвы. Жестокость — валюта подростковой инициации. Мы все уплатили свою цену.

Есть и еще кое-что, о чем я хотел бы тебе рассказать. Я о той сцене в подъезде, когда ты впервые попробовал тягучий смоляной дым. Речь не об эвфемизмах; это, в конце концов, неинтересно. Речь о том, что именно произошло в тот момент.

Я часто вспоминаю его. Это была первая вспышка сознания. Артем проснулся на мгновение, чтобы вновь уснуть. Там, в кругу старшеклассников, сидя в пьяном дурмане на бетонной ступеньке, ты впервые ощутил свою обособленность. Ты не мог влиться в компанию, быть причастным. Глядя на ребят, передающих бутылку по кругу, ты думал, я припоминаю: «Неужели ради этого стоит жить?» А ведь вопрос этот стал рефреном всей твоей-моей жизни.