Кто-то Я. Часть 7

Сегодня празднует день рождения Артём Новиченков — поэт, писатель, радиоведущий, а также постоянный автор нашего медиа! Отмечаем это событие очередной порцией фрагментов его будущей книги. Будьте осторожны — в этот раз концентрация ностальгии по нулевым вправду зашкаливает: завезли 2007 год, ситкомы по ТНТ и компьютерные игры.

Чем мы жили

«Верните мне мой 2007-ой» — мало просто понимать: мы происходили в то время. В 2007-ом мне было шестнадцать — самая драйвовая пора. Запретов много, и они нарушабельны. В окружении искушений и каждый день перед выбором, который вдруг может решить все. Хочется быть взрослым и одновременно с этим — не хочется быть им. Шестнадцать — время, когда распробываешь вкус жизни, но еще не знаешь его цены. Нам так легко и много везло, что странно смотреть назад: это же чудо, что мы, во-первых, почти все вышли сухими, а во-вторых, выросли в обыкновенных людей.

1

Святое дело — встретиться перед уроками на детской площадке за школой, затариться в ларьке и прибухнуть, чтобы скучные химия с физикой не прошли впустую. И не надо рассказывать, что кто-то «не ценит время». Наоборот — получить максимум удовольствия в этом старперском общеобразовательном учреждении было ежедневной миссией любого нормального школьника (ботанов оставим за скобками).

Время было музыкальным, густым и медленным; наполненным бухлом, вписками и дымом — запрещенное свободное время, о котором не рассказывают в книжках и на уроках. Мы были уверены, что до нас так никто не жил. Только рок-звезды.

2

Или купить на автобусной остановке новый “COOL”, открыть ради прикола перед уроком страничку с советами сексолога Лизы и зачитать во весь голос, что маленький член хорош для анального секса. Постараться не покраснеть и произнести слово «секс» играючи, через «э», а не как его цедили древние училки. И, конечно, все догадывались, у кого «было», а у кого нет. Из одноклассников, «было», кажется, только у рокера Кости и у Вики с четвертым размером груди: мы не упускали случая пошутить, что она в детстве переела капусты.

3

Мы недоумевали, почему школа нуждалась в ограничениях. Она всегда что-то запрещала: футболки, джинсы, капюшоны; «белый верх, черный низ». Девочкам нельзя: распущенные волосы, яркий макияж, юбку выше колена. Школа ассоциировалась с чем-то устаревшим и полицейским, и само это ощущение подсказывало, чтó нужно делать, чтобы выглядеть круче.

Неприязнь к школе объединяла нас. Неприязнь не столько даже к самой школе, сколько к этим идиотским, как нам казалось, правилам, к глупым и злым училкам. Мы будто были соседями по несчастью, вынужденные отбывать срок. И все, что было прекрасного в школе, — это мы сами и то, что происходило между нами: внутри школы и за ее пределами. Школа была локацией, местом неизбежной встречи, и даже прогулы подчеркивали сакральность: мы бежали не от кабинетов и коридоров, а от узурпаторов и насильников, которые воображали себя хозяевами. Но на самом деле хозяевами были мы.

Это мы обживали рекреации игрой в йо-йо, сокс или футбол самопальным мячиком из скомканных тетрадных листов, плотно обмотанных скотчем. Это мы делали из туалетов — места событий, где прогуливали, курили, назначали мини-свидания или прятали шпаргалки за бачком. Это наш разноцветный гогот заполнял столовку, а а спортзал превращал в арену для футбольного ристалища. Короче говоря, мы наполняли школу смыслами. Учителя не могли этого сделать: для большинства из них это пространство не было священным, а было всего лишь местом работы, пыльным складом выцветших воспоминаний. Поэтому если убрать из школы всех шумных и непослушных детей, она омертвеет, как любое другое госучреждение, где нет ничего живого.

4

Я вспоминаю, как же мы бесили учителей тем, что приветствовали друг друга поцелуями. Но больше всего бомбило из-за девочек, их свободы: раскрытые животы, распущенные волосы, маленькие сумочки, куда не влезают учебники, жвачка во рту, мобильник в руке.

«Телефон мне на край стола, после урока возьмешь!» «Вы что — жвачные животные?» «Это у тебя косметичка? А дневник ты где носишь — под юбкой?» «Слышала такое слово —“опростоволоситься”?», «Застудишь поясницу — родить не сможешь». В таком духе.

Казалось, наш мир был для них слишком революционен, не укладывался в голове людей, которые работали в школе со времен Советского Союза. Они просто не могли смириться с тем, что время уходит, больше не принадлежит им. И пытались удержать прошлое хотя бы на территории школы, хотя бы в своем кабинете. Иногда я думаю: многие учителя работают в школе почти до смерти потому только, что там они чувствуют себя собой. Так, может, школы в XXI веке существуют уже почти искусственно, из сострадания?

5

— 8 «В» — худший класс в школе! — Мы гордились тем, что учителя так про нас отзывались, это сплачивало. Худшие — значит не такие, как все. За несколько лет от нас отказалось восемь учителей. Мы вели им счет, как сбитым самолетам. В параллельных классах нас тоже не любили, считали учениками второго сорта. «В» — биологический класс, «отстой и сброд». Элита — это «А» (гуманитарный) и «Б» (физмат). Не смотри на статус гимназии — иерархии нужны везде.

Особенно всех бесило, когда мы в чем-то оказывались лучшими. А мы были лучшими на сцене: ставили сложные спектакли, пели песни собственного сочинения, придумывали сценарии. Это бесило гуманитариев с их иссохшей миниатюрной классухой. Мы были лучшими и в спорте — и это уже бесило физмат, где было много парней. Раз за разом мы обыгрывали их в футбол: в зале и на улице, летом и зимой на скользком снегу. Наши девчонки болели за нас и гордились. А нам нравилось быть изгоями, потому что радость от побед была острее, потому что учителя не донимали нас дополнительными заданиями и не спрашивали сверх нормы. Нас просто списали.

Но главная движуха все равно происходила в физмате. И на пару часов все забывали контры, потому что на вписку кто-то из наших притаскивал годное бухло, то есть мартини, шампанское или какое-нибудь «приличное» вино. И мы перемывали кости самым упоротым училкам, которые выбешивали всех: старинной англичанке, готовой скончаться на уроке, неадекватной географичке, ставившей оценки по знаку зодиака, уебищному трудовику, у которого мы прятали напильники или играли на уроке в «жопу» (кто громче крикнет — тот выиграл). Но даже такие разговоры на нейтральной территории превращались в подковерную войну: мы соревновались, кто жестче поиздевался над учителем в реальной жизни, и обычно баттл заканчивался в нашу пользу. Мы выкрадывали классные журналы с «карандашными» двойками, засовывали жвачки в замочные скважины, бухали на уроках, разыгрывали учителей — «Наталья Николаевна, вас завуч к себе позвал!» — чтобы уйти домой. Бэшкам и ашкам не хватало смелости (или совести?) на такое хамство, они не осуждали нас, — а значит, завидовали, потому что жадно слушали эти истории.

Сейчас начали говорить об учительском беспределе (который был и в наше время, и вообще всегда). Но о том, как уничтожают учителей ученики, говорят мало. А ведь это непрекращающаяся двусторонняя война. И не важно, кто ее начал. Страшно то, что часто только она и определяет отношения между учителем и учениками.

6

Технологии поглощали. Выходили новые модели телефонов — с новыми функциями и каким-то неземным, экспериментальным дизайном. Телефон размером с помаду, телефон как джойстик, телефон с кнопками по бокам, первые сенсорные дисплеи.

До старшей школы мы были заняты бесконечной передачей файлов. Сначала это был ИК-порт: мы стояли по десять минут, соединяя телефоны черными квадратиками, чтобы перекинуть картинку, ремикс трека из «Бумера» или видео с Crazy Frog. Потом появился Bluetooth, и это казалось чудом. Помню, как на уроке мы впервые прочитали про создание Wi-Fi. Мы часами сидели на сайтах с Java-играми. Хитами были — Prince of Persia и Gravity Defied. Сегодня трудно найти неискушенного геймера, который согласится играть часами напролет на экране размером с Apple Watch.

Мы зависали в магазинах с музыкальными дисками, заказывали новинки, копили 120-200 рублей на альбом Gorillaz или Black Eyed Peace. Мы с Темой были единственными в школе, кто слушал русский рэп: Карандаш, NTL, Рабы лампы, ЮГ, Dead Poets, Мэри Джейн… У Темы была огромная коллекция. Потому что он воровал. В мешковатые рэперские шмотки спрятать диск было проще простого. А я не мог себе позволить. «Хочешь, я тебе что-нибудь захвачу?» — предлагал он. «Не, ты возьми себе, а я перепишу».

Мы закачивали песни на «Зайцах», «прожигали» диски через программу Nero, приносили их в школу, включали в CD-плеере. Ходили в «Компьютерный мир» за многоразовыми CD-RW. Записывали фильмы на DVD, и хвастались флешкой на гигабайт.

И не видели в этом романтики. Настоящее неромантизируемо здесь и сейчас. Для ностальгии нужна дистанция. Только издали бытовое становится значимым: детали проступают объемнее, хотя их становится меньше. Никому не приходило в голову придавать значение тому, что мы делаем, чем живем. Казалось, что настоящее будет всегда. И это естественно. В противном случае нам пришлось бы признать, что мы смертны.

7

Не только мобильники. Многие из нас выделялись — одеждой, прической, движениями, музыкой в ушах. И даже отказ от участия в этой игре воспринимался как вызов и попытка выделиться. А те, кто не мог вписаться в ценности конкретной субкультуры, собирали образ из обрывков. Так эмо-челки торчали из-под кепок NY с прямым козырьком, а ядовито-зеленые волосы сочетались с черными косухами.

В моем классе были представители разных субкультур: эмо-бой, который встречался сразу с двумя; кислотница, слушавшая на уроках восьмибитную синтетику; ее подруга Настя, которая была сперва готкой, а потом стала тоже кислотницей и перекрасила волосы из черного в зеленый. Был и рокер, только какой-то нетипичный: музыку слушал правильную, но в школу ходил в форме, хотя гриндерсы у него имелись. Мы с Темой были на хип-хопе. Я носил широкие трубы — вот про них училки не упускали возможности сказать что-то гнусное. «Как в штаны насрал», — говорил отчим. Я ходил в кепках, которые сейчас без стыда не наденешь и в огромных XXXL балахонах. Мешковатая одежда скрадывала лишний вес. На руках у меня были стритбольные «фишки» — резиновые браслетики на запястьях; из заднего кармана болтался кошелек на длинной петле. Из той же серии: к рюкзаку присобачивались карабины, нашивки и значки; девчонки на руках носили плетеные фенечки и кожаные браслеты. И на дискотеку мы приходили во всем этом. Казалось, именно в такие дни все запреты снимались. И школа становилась подиумом.

8

Мы смотрели по телеку ситкомы и сериалы. СТС и ТНТ делали наш досуг: «Кадеты», «Моя прекрасная няня», бесконечный «Не родись красивой», «Саша+Маша», и даже «Счастливы вместе» про дебильную семейку Букиных не казались тогда зашкваром, хотя обсуждать их мы избегали. А вот «Дом-2» уже тогда считался полным трешем, впрочем, пара девчонок смотрели втихаря.

Потом появилась «Битва экстрасенсов», и одноклассница Саша из моей прошлой школы по секрету сказала, что ее бывший дошел до финала, и он реально экстрасенс, и на шоу все правда. И я ей поверил.

«Секс с Анфисой Чеховой» удавалось посмотреть редко — в это время родители уже были дома. Помню, как урвал десять минут, пока мама мылась: рассказывали про пенсионера, который имеет все, что движется, а его немолодая жена только тому и рада — мол, отдыхает от мужа.

Эти названия — маркеры времени. Называющий их рискует попасть в неловкое положение. «Моя прекрасная няня» — не бог весть что, вряд ли же кто-то будет пересматривать, но с ним связаны мы сами, какие-то малюсенькие части нас, может, лишь задетые по касательной, как нас задевали «Аншлаги» и прочий кал с телеканала РТР. Эти касания и формируют нас. А кого не коснулось — получает текст с пустотами посреди листа. Для будущих поколений названия «Во все тяжкие», «Настоящий детектив» или «Игра престолов» тоже, возможно, будут пустыми звуками. В этом, наверное, и состоит неумолимость времени: мир меняется быстрее, чем мы успеваем зацепиться за него взглядом, но мы цепляемся, ведь нам необходимо постоянство, а прежнего мира уже не существует. Ты произносишь названия — их не узнают; выкрикиваешь имена — никто не отзывается.

10

Мы садились в конец автобуса, ждали, когда тронется, открывали двухлитровку колы, в которой на треть — портвешок «777», то есть «Три топора» — и отправлялись на экскурсию. Уже через четверть часа «Мишки Гамми» вставлял, и скучные речи экскурсоводов про Абрамцевских мастеров или Блоковские размышления о благоустройстве крепостных расцвечивались яркими красками и вызывали дофига уморительных ассоциаций. Мы угорали до усрачки, краснея на пшики классухи. Представляю, как от нас разило, но страха не было совсем. Не могли же наказать сразу десять-пятнадцать восьмиклассников. Поэтому мы всегда горели этими автобусными экскурсиями — куда бы то ни было.

Эти трипы таили обольстительную магию нешколы, редкие моменты, когда класс собирался за пределами насиженного здания. И эти совместные попойки действительно сплачивали нас.

12

Трехдневная поездка в Питер в конце девятого класса — уже примерно понятно, что из этого вышло, да? Начали уже в поезде, потом были пьянки в автобусах, ночные несанкционированные гулянки по Невскому, «Правда или действие» под литрбол, у кого-то был секс, Петергоф под коньяком, Русский музей, вроде бы красивый город, не просыхали третьи сутки, не стали пить на обратном пути, чтобы дома не заподозрили.

Марина Ивановна — любимый классный руководитель. Потому что знала, что бухаем.

13

И еще одна важная часть той жизни— видеоигры. Приставки не пользовались популярностью. Мы играли на компах. Мои любимые были Need for Speed Underground, Sims, Stonghold, Battlefield, FIFA.

Я проиграл около двух лет жизни в Counter-Strike и не жалею об этом. Обычный будний день в восьмом классе проходил примерно так:

7:25 — отрываю себя от подушки и собираюсь в школу

8:30 – 14:30 — уроки, после них мчу домой;

15:00 – 21:00 — играю до прихода родителей;

21:00 – 23:00 — играю еще;

1:00 до 2:00 — и еще немного (иногда).

Расписание требует комментария:

1. Важно максимально быстро вылететь из школы, чтобы успеть на автобус.
2. Забежав домой, сразу нажать кнопку на процессоре, чтобы компьютер включался, пока обедаешь (еда — на плите).
3. На телефонные звонки не отвечать, а когда мама позвонит на мобильный, выйти на балкон и сказать, что гуляешь.
4. Следить за временем: компьютер нужно выключить за полчаса до возвращения родителей. Мама потрогает холодный процессор и разрешит поиграть еще пару часов. Ведь ты «весь день гулял и делал уроки».
5. Лечь спать, завести будильник, чтобы ночью поиграть под покрывалом.
6. Постараться утром встать в школу.

Из того мира невозможно было вырваться. Нам казалось, будем беспечно тусоваться или играть в «Контру» и спустя десять лет, и двадцать, уже со своими детьми. Я помню, как сосало в груди от предвкушения бойни, от уютных разговоров в нашем чатике в TeamSpeak. Но и это ушло. Победили девушки, потом хип-хоп и в конце концов книги.

Начался новый период жизни.

Комментарий

Подросток живет в бесконечном времени. Твоя ностальгия (а я прочел ее в этом тексте) — попытка вернуть утраченное чувство бесконечности. Значит, время уходит.

Мне кажется, мы тогда не стремились к свободе, как, наверное, принято стремиться. Свободы было много, она была повсюду, и доступ к ней — вопрос времени. А у Артема было ощущение, что все время лежит у него в руках, распихано по карманам. Поэтому он был уверен, что сопротивление брыкающемуся прошлому неизбежно увенчается успехом. Маленькая модель протеста против маленькой модели государства. Маленький сепаратист. Артем же не просто выводил учителей из себя, а интуитивно разрушал структуру власти, при которой и ты и я живем до сих пор. И к чему мы пришли? 

Я расскажу тебе.

Эпилог к Первой части

Сложно ухватить недавно ушедшее за хвост. Цепляешься за какие-то детали, приметы эпохи, неймдроппинг, но одни ассоциации оказываются понятны лишь тебе, другие смогли перерасти свое время и уже не определяют лишь описываемый период, а третьи стали пустыми оболочками без содержания. Это как пытаться рассказать о вкусе блюда по одному названию.

Даже технически прошлое ускользает: нулевые — это уже интернет-эпоха, но я, например, не смог найти ни одного полного выпуска «Десятки Sexy» или шоу «За стеклом», а их смотрела вся страна. Впрочем, магия того времени заключалась не в движухе; движуха была уже следствием общего настроения — общего чувства свободы, постоянного поиска новизны.

В 12-15 лет мы черпали из двух сосудов. В одном было «понятное»: видеоигры, музыка, глубокие чувства, школа; в другом — «запретное»: алкоголь, сигареты, наркотики, порно.

«Брать от жизни все, пока можно» — этот девиз универсален. По нему жили битники и хиппи, еще раньше — молодежь эпохи джаза. Про нас так уже не скажешь. Да, мы были жадными до нового, поддавались на искушения, но не из надрыва и отчаяния. Мы были доморощенные столичные дети среднего класса, которых не выгонят из дома, а отругают, пожурят, потом пожалеют и простят. После нестабильных девяностых в сытые нулевые нас слишком любили. И мы привыкли к сытости, научились ее ценить и поставили себе целью воспроизвести комфорт самостоятельно, то есть, грубо говоря, зарабатывать свои 100-150 косых в месяц; и многие к двадцати пяти этой цели уже добились. А вот что делать дальше — нас никто не научил.

Комментарий

Я расскажу.

Сегодня 26 ноября 2025 года. Сегодня мне исполняется 34. У меня есть жена и ребенок, квартира, собственный автомобиль и даже помыслы обзавестись дачей. Я работаю на государственной радиостанции, и меня не увольняют. Что говорит о том, что я социально одобряем и, может быть, даже выгоден государству. Мои политические взгляды можно назвать консервативными, хотя, по большому счету, мне все равно, что происходит в мире и в стране, и не потому, что я скрываю от себя «жестокую правду», а потому, что потерял к ней интерес. Люди из либеральной среды считают меня конформистом, хотя моя отсутствующая политическая позиция не удовлетворит ни левых, ни правых. В наше время она вызывает в лучшем случае недоумение, а в худшем – агрессию.

Тебе также, наверное, интересно, что я представляю из себя как писатель? Так вот, я выпустил несколько книг за это время, но они прошли незамеченными. Такие художники, как я, обычно не имеют карьерных перспектив: я не интересен ни власти, ни оппозиции. Я недостаточное политическое тело, меня сложно поместить в дискурс. Ты, помнится, страдал из-за этого, тебе хотелось признания и славы, ты грезил о Нобелевской премии, а тебя не печатали. Хочу тебя расстроить: от твоих амбиций осталась малая толика. Мне хочется двух вещей: найти «те самые» слова и найти своего читателя. Сейчас я даже радуюсь тому, что сохраняю невидимость. Во времена, когда рубят лес, лучше не существовать. Хотя и этого я не боюсь.

Поэтому лучше сказать, чего я на самом деле боюсь. Наверное, одного: что я так и не смогу назвать по имени то, что должен был (или мог) назвать. Ты пытался сделать то же самое, но у тебя не получилось. Ты перечислил мир, но мира не назвал.