Кто-то Я. Часть 6

Сегодня вновь обращаемся к нулевым. В новых фрагментах автобиографического альбома Артема Новиченкова все как обычно: чтение чужих переписок в «аське», подростковые драки и первый поцелуй в подъезде. Не переключайтесь — Y2K-эпопею Артёма мы продолжим уже в следующую среду.

2006. Катя У.

Катя У. — имя, за которым скрывается целая эпоха моей внутренней биографии. Она заслуживают отдельной главы. Через отношения с нею я познал безнадежность, ревность, злобу, отчаяние, стыд и даже отвращение к себе; но и какую-то новую недо-любовь, которую потом буду узнавать с полу-ощущения. И потому дорого ценю их. Эти отношения были одновременно невозможны и неизбежны. Они начались из ниоткуда и закончились ничем. И все, что осталось — набор воспоминаний, хранящийся во мне как случайные и потому честные фотографии, без хронологии и фотошопа, такие можно встретить в полароидных фотоальбомах. Их взаимосвязь определяет только соседство. Но история почему-то выбрала именно их, запечатлела и оставила. Моя память — этот фотоальбом, а я — тот, кто не боится открыть его незнакомым гостям.

1

Если говорить прямо, Катю сложно было назвать привлекательной по общей мерке. Крупные черты лица, хриплый голос, лишний вес, грубые манеры и периодическое отсутствие гигиены. Но Катя производила впечатление девушки, которая может дать, и у нее была большая задница. Это и предопределило мой выбор.

С чего все началось — уже не вспомню. Наверное, в какой- то момент наше интернет-общение вышло за рамки обычного для просто-одноклассников, и мы начали открываться друг другу. Еще я обратил внимание на ее фигуру. Иногда она ходила в школу в спортивных штанах, которые обтягивали ее огромные бедра, и это возбуждало. Над ней смеялись за глаза, потому что вслух боялись: Катя могла крепко ударить, в отличие от остальных девочек. И я был чуть ли не единственным парнем, кто в школе проявлял к ней внимание. Правда, потом узнáю, у Кати было что-то с Темой в шестом классе. Эти отношения тоже были тайными, и Тема их стыдился. Поэтому теперь он постоянно оскорблял ее и стыдил меня за то, что я с ней вообще общаюсь.

Но магнитило к ней — пиздец. Бывало, ночные телефонные разговоры прерывались ее сном; однажды она даже захрапела в трубку. В этом было что-то отвратительное и притягивающее. Как и в ее нечистоплотности. Я помню едкий запах пота от ее синтетических кофточек и рубашек. Я обнимал ее и не воротил носа. Мне казалось, она оценит, если я принимаю ее такой. Но она будто не замечала этого. А я не смел намекнуть на запах.

2

Она долго не давала мне губы, хотя позволяла трогать себя. Но по чуть-чуть. Мы накидывались в подъездах коктейлями или REDDS’ом — сладким напитком между

«Буратино» и «Балтикой». Зимой поиск подъезда превращался в квест: уже подпитые, мы бродили между многоэтажек, выискивали захлопывающуюся за прохожим дверь, чтобы погреться где-нибудь на тринадцатом этаже. Или я звонил в домофон и подходящим голосом представлялся почтальоном. Иногда нас не пускала консьержка или выгоняли местные блюстители. Но теплые подъезды находились всегда.

В одном таком подъезде я впервые поцеловался взасос. Мне было тринадцать, и для меня нецелованность уже стала проблемой. От Кати я это скрывал. Ведь если узнает, вообще откажет. Я тренировался на яблоках и помидорах и не понимал, куда девать нос.

Истории первого поцелуя обычно романтичны: на крыше с девушкой, которой добивался два года; на вечеринке с первой встречной; на даче с двоюродной сестрой; в летнем лагере с вожатой; или на вписке с двадцатилетней студенткой… Моя история — безынтересна. Мы просто в очередной раз нажрались до одури, еще чуть-чуть — и вывернет. Спрятались в подъезде, обнимались-обжимались — и она сдалась. А через минуту ей резко стало плохо, она спустилась на пару этажей и стошнила. Но даже это не омрачило моей эйфории. Я наконец-то скинул с себя ношу неудачника, и казалось, что жизнь теперь пойдет иначе.

На следующий день в школе она сделала вид, будто ничего не было, а второй поцелуй случился только спустя несколько месяцев. Но это уже не имело значения. Главное — самоощущение: меня могут целовать девушки; я не отвратителен; и пусть мне помогает алкоголь — все преодолимо. Короче, спасибо, Катя.

3

Ее образ был далек от идеала. Она давала достаточно поводов увидеть ее несовершенства. И я смотрел: где-то удивлялся, где-то бесился, изнемогал от ревности, но все равно продолжал звонить и звать на «прогулку», что предполагало употребление алкоголя и страстные объятия.

Вот урок ненавистной мне тогда литературы. На дом задали выучить «Смерть поэта» Лермонтова, и я, как всегда, ничего не сделал. Наталья Евгеньевна — «Наташка» — спрашивает по списку и рисует столбик двоек. Отличница Женя читает без запинки —пятерка. Умный раздолбай Влад, мой школьный друг, получает двойку и прячет дневник в моем рюкзаке. Дальше Юля, Дима, я… два, два, два. Вдруг Стас вдруг рассказывает стихотворение наизусть — выучил за перемену, мы в шоке. Очередь доходит до Кати. Она плачет и врет сквозь слезы, что ее бабушку вчера положили в больницу, и она не смогла подготовиться. Она рыдает и покорно вытаскивает дневник. Наташка снисходит и прощает ее. Я недоумеваю: «Как можно так лгать? Неужели эта оценка для нее насколько важна, что она готова так опуститься?!» Катя выбегает в слезах из класса. «Вот это шоу!» — шепчет мне Влад через весь класс. Я не понимаю, как быть с нею дальше. Еще пять минут назад я трогал ее за толстую ляжку под партой, а сейчас она мне противна на каком-то совсем другом, нефизическом уровне. Это новое чувство, и мне с ним еще придется разобраться.

А вот наш с Катей обычный разговор: она смеется над близкой подругой. Оля ездила летом в лагерь, вернулась с заедами в уголках рта. «Наверно, рот порвала, когда сосала» — с ненавистью шутит Катя. Она презирает Олю за разборчивость в отношениях, за воспитанность и за что-то туманное, скрытое в девчачьей жизни, чего мне не понять. Спросил ли я тогда: зачем она так говорит про лучшую подругу? Кажется, да. Она ответила что-то вроде «Я ей тоже это сказала». Лгала, конечно. Она врала много и по мелочам. И всегда сидела в аське в режиме Invisible — зеленый цветочек в черных очках. Но я на все закрывал глаза. Вопрос «люблю или не люблю» оставался для меня открытым, мне нравилось размышлять над ним, особенно после таких ситуаций. Ведь если люблю — то должен простить, думал я, а если нет — то должен порвать с ней. Но я не мог решить.

4-1

А вот история, за которую я поплатился. В двух частях.

В тот раз на дискаче было уныло. Катю я потерял — она игнорила, не брала трубку. Мы с Темой и Ваагном из десятого класса пьяные пошли бомбить граффити на районе. Нашли пустую бойлерку у метро Медведково и зафигачили свои теги. Нас запалил мент, и мы дали деру. Он долго бежал за нами. Мы разделились. Бегать в широких трубах и огромных скейтерских кроссах не шибко удобно, но мы как-то справлялись. Мент отстал. Мы созвонились и встретились у школы. Неподалеку тусовалась компания: знакомый Ваагна, еще один чувак из параллельного класса, его друг Глеб и — Катя. Все пьяные.

Меня раздирала ревность. Я устроил Кате сцену. Она начала вешаться мне на шею. Где-то сбоку юлил хрупкий Глеб, он талдычил: «Это моя девушка», — и до меня начало доходить.

— Ты с ним целовалась?

— Тем, ну чего ты…

— Ты целовалась с ним?!

— Ну, Тем…

— Скажи мне правду!

— Давай поцелуемся…

— Нет, скажи: вы целовались?!

— Это моя девушка!.. — на этой фразе Глеба я набросился на него; мы обменялись ударами, потом я его повалил и начал бить по лицу, сидя сверху. Силы были неравные. Меня оттащили. Все лицо у него было в крови. Я по-джентльменски протянул ему платок. Катя кинулась его утешать. Смотреть на нее было отвратительно.

Через неделю в школу пришел участковый. Я впервые был на допросе: божился, что был трезв и спокоен, а Глеб — пьян и задирист. Спасло только то, что мне не было четырнадцати. Подерись я на два месяца позже — не избежать постановки на учет по делам несовершеннолетних.

Мама была на моей стороне.

— Из-за Кати что ль? — только и спросила она. Катя ей почему-то очень нравилась.

4-2

Через полгода, в мае, я принес Кате на день рождения огромного плюшевого медведя, которого купил на скопленные в цветочной палатке. Мы сидели на детской площадке и болтали. Медведь сидел с нами. Мимо проходил ее знакомый бывший зэк, он вез на тележке стиральную машину, и, завидев нас, остановился. Он был пьян, и я ему сразу не понравился. И хотя был ниже меня на две головы, лбом разбил мне нос. Катя умоляла его больше не трогать меня, пока я маневрировал между яростью и страхом. Наконец, он ушел. Она заплакала. Не думаю, что из-за меня — просто сильно испугалась. Ведь у него был нож, и он мог легко прирезать меня, как собаку.

Я тут же обнаружил удивительную жизненную рифму. И пошутил об этом.

Мы отнесли медведя к ней домой и поехали на 696-м автобусе в травмпункт. Никогда Катя не была со мной так нежна, как в тот раз. Она чувствовала вину. А я — досаду. И тогда понял: она меня совсем не любит. Чтобы проявлять ко мне хоть что-то, ей нужны были острые переживания или отупляющий алкоголь. Мы сидели в очереди на рентген, я смотрел на изувеченных и молился, только бы не перелом. Перелом был, но слабый, и я не стал ничего с этим делать. Меня спросили: буду ли я составлять заявление в милицию? И я ответил утвердительно. Хотя Катя отговаривала меня: он же тебя убьет!

У участкового (другого) я узнал, что моему обидчику (чье имя память благодушно стерла), светит тюрьма, он и так висел на условке. О дальнейшей судьбе его я ничего не слышал. Но меня еще долго сопровождала тревога неподалеку от Катиного дома. Когда видел издалека людей, похожих на того зэка, искал обходные пути. Боялся, что он может избить меня до смерти.

6

Он был рокер, старше нас на два года. Косуха, гриндерсы, смазливое лицо и какая-то мутная загадочность. В общем, у меня не было шансов. Ага, как обычно.

Сначала Катя просто находила отмазки, чтобы не встречаться со мной. Потом Оля намекнула, что у Кати кто-то есть. И я начал расследование.

Однажды Катя попросила не провожать ее после школы, и я выследил ее возле дома. Она шла, уткнувшись в телефон, ни с кем не встретилась. Я выдохнул и оставил слежку. Оказалось, он ждал ее у подъезда.

Я звонил ей, когда она была «занята» — скидывала. Сверлил взглядом список контактов в ICQ и возгорался, когда раздавался заветный стук: Катя онлайн.

При этом она продолжала встречаться со мной, выпивать; позволяла мне чуть меньше, но отрицала любые подозрения. Говорила, что пару раз действительно с ним гуляла, да и то случайно: вышла в магазин — а тут он с собакой, шла из школы — он по дороге встретился. Да и вообще, он не в ее вкусе, «он же рокер, и странный».

Наконец, когда в очередной весенний пятничный денек мы накидались у меня дома, я добрался до истины. Она зашла в аську с моего компа, потом, конечно, удалила пароль — но я нашел его в кэше и залогинился, когда она уже ушла. Я отыскал в списке Никиту и написал ему — как-то так:

Привет)) Как ты?

хорошо) а ты?

да вот готовлюсь к экзу по биологии

слушай, а когда мы в последний раз виделись?

во вторник а что?

да просто забыла..

Я тут же вышел и удалил переписку. Снедаемый ревностью, подошел к окну, подышал и набрал Катю. Я хотел двух вещей: уличить и узнать, спала ли она с ним или еще нет. Потому что если нет, может, я еще смогу помешать, предотвратить? Для меня секс с другим означал измену, тотальный конец. Разрушение всего, что я так долго строил.

— Алло.

— Кать, скажи: ты когда последний раз виделась с Никитой?

— Эээ… а что? Не помню…

— Скажи правду.

— Недели две назад. Я же тебе рассказывала.

— Ты лжешь?

— …нет.

— Ты же лжешь. Ты виделась с ним во вторник.

— Да не виделась я с ним! С чего ты взял?

— Ты оставила у меня пароль от аськи, и комп автоматически зашел в твой аккаунт. И мне написал Никита. Сам.

— Ты зашел в мою аську?! Как ты посмел?!

— Я случайно.

— Ага, конечно! Еще и переписывался с моими контактами!

Она кляла меня, а я не мог понять: я уличил ее во лжи, а она еще мне рассказывает, что плохо поступил я. Катя не разговаривала со мной несколько дней. Все это время я представлял, как она трахалась с ним, как мстила мне. В понедельник она пришла в школу довольная и какая-то другая. Я сразу понял: на выходных она переспала с ним. Вот так быстро и сразу. А меня мариновала больше года. Ревность выжигала изнутри. Она встретила меня после уроков у школы и сказала, чтобы я убрался из ее жизни.

— Я уберусь. Скажи только, ты уже спала с ним?

— Спала! И много! И мне круто! Но тебя это не касается.

9

Последний раз мы увиделись, когда я уже учился на журфаке. Мы сидели во дворе за школой и рассказывали друг другу, как изменились. Катя заканчивала какой-то юридический колледж и начинала работать в офисе. У нее появился стабильный парень, который ее любил. Жизнь, по ее словам, была уже не такой интересной, как в школе, — но, наверное, так и должно быть, Артем?.. Мы сидели во дворе за школой, и я чувствовал свое превосходство. Но радости не испытывал. Меня тяготила пропасть, что так явственно зияла между нами. Она была очевидна обоим, но в нее было трудно поверить: прошло всего пару лет, а мы как будто стали принадлежать разным сословиям. Девушка, под чьим влиянием я так долго находился, теперь не значила для меня ничего, даже память о ней выцвела. И я понял, что мне бы хотелось, чтобы она была счастлива, но наверняка не будет, наверняка. Вот чувствовал я так.

Мы больше никогда не виделись. Несколько лет спустя она написала мне в ВК — и все. Сейчас ее страница удалена. И я не знаю, жива ли она вообще.

Комментарий

Когда вспоминал, ты спрашивал себя: почему он выбрал именно ее? Если тебе интересно, у меня родилось несколько мыслей.

Артем тогда был уязвим, зависим от оценки, и рядом с крупной, наглой, не стесняющейся себя Катей впервые почувствовал себя нужным. Она впустила его в свою жизнь: отвечала на звонки, позволяла к себе прикасаться, открывала интимное. С нею он начать узнавать в себе мужскую идентичность. Он держался не за нее, а за чувство себя, которое она обеспечивала.

При этом Катя была и противоядием от его фантазий о самом себе. Ее запах, нечистоплотность, телесные проявления давали ощущение «реальности». Рядом с нею невозможно было казаться идеальным. Антидот от самолюбования. Он тянулся к ней всею своей тенью, и она помогла интегрировать ее. Тень ее и выбрала. Красивые, благополучные девочки вызывали бы в нем нарциссическую тревогу и страх оказаться недостойным.

Я начал видеть в Кате threshold figure — порогового персонажа между детством и взрослостью, того, кто помогает пройти через инициацию, а потом исчезает за ненадобностью, как психический протез. Поэтому суть этих отношений — зависимость, а не привязанность. Привязанность питается теплом, а зависимость — тревогой. Ему нужно было пройти сквозь нее, как сквозь огонь, чтобы обрести чувство собственного достоинства.

И я задумался, для кого-то ведь и ты был таким пороговым персонажем. Тебе было бы неприятно это узнать, не так ли? Эго не позволяет. Ты стал хроникером именно затем, чтобы превратить всех в эпизоды своей великой биографии, в фон, в функции. Так проще не допустить мысли, что ты сам мог быть проходной фигурой — инструментом чьего-то взросления. Но мы все — инструменты друг для друга.

Мы становимся важными ровно на то время, на которое нужны другому для его становления. И никто не обязан хранить нас под сердцем дальше этого срока. Никто не должен — но может.